English    Українська

Обложка книги Бориса Малиновского "Путь солдата"

"Путь солдата"
Борис Малиновский

К: Радянський письменник, 1984. -192с. (Серия "Звитяга")


Светлой памяти брата Льва посвящаю

БОРЯ, ВОЙНА!

Последние часы.

Субботним вечером 21 июня 1941 года я получил увольнительную на целые сутки и пригородным поездом выехал из военного городка в Ленинград. В городке стоял наш 108-й гаубичный артиллерийский полк.

В воскресенье, 22 июня, в Ленинград должна была приехать сестра моего отца - Павла Васильевна, или просто Паля, как звал я ее в детстве. Об этом мне сообщили родители, жившие в Иванове. За два года, что я пробыл в армии, у меня в первый год службы побывал отец вместе со старшим братом Левой, а немного позднее - мать. Считанные часы, проведенные вместе с ними, пролетели для меня как одно мгновение. Когда приехала мать, мне нельзя было даже взять увольнительную. Была середина недели, а нас отпускали из части только по воскресеньям. Выручила меня находчивость старшины. Недолго думая, он отправил мое отделение вязать веники. Построив бойцов, я вывел их из военного городка в лес. Красноармейцы срезали березовые ветви, а я разговаривал с мамой.

Близкая встреча с Палей обрадовала меня, разбудила воспоминания о родном доме, заставила задуматься о будущем: положенные мне два года службы уже заканчивались.

За окном вагона, несмотря на позднее время, было совсем светло. Мелькали деревья, телеграфные столбы, лесные поляны. Мысленно я уже был в родном Иванове. 24 августа мне исполнится двадцать лет. Представил, как появлюсь в этот день в родном доме. Воображение мое начало рисовать одну картину за другой. Тихая, почти загородная улица. Дом с воротами и калиткой в сад, с зелеными наличниками на окнах. Невысокое крыльцо. В сенях темно, я с трудом нащупаю дверь и войду в дом. Мама меня увидит первой, выглянув из кухни в прихожую - посмотреть, кто пришел. Какая радость засветится в ее больших черных и таких ласковых глазах! Как крепко и трепетно она обнимет меня! И сразу же крикнет: "Отец, смотри, кто приехал!"

А он уже входит в прихожую. Мы целуемся, обнимаем друг друга.

"Почему ты не известил нас? Мы бы встретили тебя!" - с ноткой милого ворчания в голосе скажет он.

Вот уже несутся Лелька и Лева - мои сестра и брат. Смотрят и не узнают меня в военной форме. Они-то сами выросли как!

Стоп! Я приостановил полет своей безудержной фантазии. В августе буду еще в армии, чудес на свете не бывает - срок моей службы кончался только в октябре. Родители в последнем письме спрашивали меня о планах на будущее. Ответить на это было не так-то просто. Мне очень хотелось вернуться в институт, откуда был призван в армию, и я верил, что это возможно. Когда нам, студентам-первокурсникам, стало известно, что мы будем служить в армии, нас несколько раз собирали и предлагали поступать в различные военные училища. Часть студентов согласилась, но большинство решило призываться, считали, что, отслужив 2-3 года, можно вернуться в институт. Так думал и я.

На второй год службы моя уверенность в быстром возвращении "на гражданку" стала угасать. Хотя наша страна подписала с гитлеровской Германией пакт о ненападении, чувствовалось нарастание военной опасности, "Странная война" на Западе кончилась разгромом Франции. Гитлер захватил Данию, Норвегию, Югославию и Грецию. Почти вся Европа оказалась под сапогом фашистских оккупантов. К нам в полк за последние месяцы пришло большое пополнение из числа "приписников". Это было похоже на негласную мобилизацию.

Новый нарком обороны Маршал Советского Союза Тимошенко требовал максимального приближения военных занятий к боевой обстановке. Увеличилось количество боевых стрельб, росли масштабы учений. Мы выезжали в лагеря и тренировались вести артиллерийский огонь в суровые морозы, чего раньше не практиковалось. "Делать все так, как в бою" - стало основным лозунгом армии. Все это заставляло невольно задуматься...

Отправляя домой фотографию, на которой были сняты все сержанты нашей батареи во главе со старшиной, я полушутя-полусерьезно сделал такие дополнения к званиям и фамилиям:

"Старшина Косаговский - участник всех боев и войн; сержант Малиновский - будущий участник боев и войн; старший сержант Парахонский - нигде не воевал",- и так далее.

Старшине я сделал такую запись потому, что он принимал участие в боях на озере Хасан, Халхин-Голе, на Карельском перешейке и любил поучать нас, ссылаясь на свой боевой опыт.

Когда в 1940 году вводились сержантские звания, в газетах много писали о роли младших командиров. Это льстило нашему самолюбию, и мы целиком отдавались службе, хотя большинство и не думало оставаться в армии дольше положенного срока. На глазах друг у друга мы из новобранцев-красноармейцев - простых парней - выросли в опытных, как нам казалось, "бывалых" сержантов, тех, кого в газетах называли "костяком" Красной Армии. "А ведь жаль будет расставаться осенью с ребятами, особенно с теми, с кем бок о бок прожил два года службы",- невольно думалось мне.

Сейчас уже служилось легко, не то, что в первое время, когда все было ново, непривычно, а я был неопытен и неприспособлен для самостоятельной жизни.

Армейские порядки и вообще службу в армии до призыва я представлял только по книгам, прочитанным в школе.

В армию я был призван в 1939 году, в октябре, проучившись два месяца на первом курсе Ленинградского горного института. В 40-м запасном артиллерийском полку начал службу красноармейцем. Два или три месяца спустя бойцов, имеющих среднее образование, направили в полковую школу, и стали называть курсантами.

Утром от крепкого сна нас будил дуэт голосов дневального и старшины Шепеленко:

- Первая батарея, подъем!

Летели в сторону одеяла, мы вскакивали с нар, одевались как можно быстрее, снова лезли на нары - заправлять свои постели. Потом с бешеной скоростью накручивали портянки и совали ноги в сапоги уже под новую команду старшины:

- Батарея, ста-ановись!

На ходу подпоясываясь ремнем, мы бежали в строй.

- Р-равняйсь! Смир-рно! Спр-рава нал-лево по пор-рядку р-рассчитайсь! Сверхсрочник Шепеленко был, безусловно, великим мастером своего дела. За несколько недель он выучил нас подниматься и заправлять постели за считанные минуты, аккуратно и туго затягивать пояс на гимнастерке, чистить до совершенного блеска пуговицы и сапоги, держать чистыми подворотнички. Арсенал методов воспитания у него был невелик, но действенен. Этому способствовала сама обстановка казармы, построенной еще до революции. Каждый день надо было мыть с опилками цементный пол, чистить холодные туалеты и умывальные комнаты, топить печки, пилить и колоть для них дрова, собирать окурки, набросанные вблизи здания. Все это относилось к обязанности дневальных. Однако первое время это больше выпадало на долю тех, кто, по мнению старшины, плохо постигал правила поведения молодого бойца - опаздывал в строй, пререкался, сбивался с ноги при строевой ходьбе.

Я делал все с великим старанием и скоро стал отличником боевой и политической подготовки. Не все получалось сразу. Поскольку из нас готовили младших командиров, то стали учить командовать отделением. Как будто это просто приказать своим товарищам: "Отделение, становись! Равняйсь! Смирно!" Но у меня, да и у других курсантов, вначале вылетали из горла лишь жалкие подобия раскатистых шепеленковских команд.

Мне долго также не удавались прыжки через "коня" - известный физкультурный снаряд, который мы насмешливо окрестили "кобылой". Старшина и тут придумал простой способ обучения. Когда шли на обед, по дороге он подводил нас к снаряду, стоявшему недалеко от нашей казармы, и мы по очереди разбегались и прыгали через него. Кто выполнял прыжок хорошо - мог идти в столовую. Неудачники оставались и делали новые и новые попытки справиться с "кобылой".

Не обошлось дело и без курьезов. Впервые в карауле стоял ночью, охраняя ворота гарнизонного склада, и на меня чуть не наехал трактор. Он стал приближаться, и я закричал:

- Стой!

Тракторист, конечно, не слышал моего голоса и продолжал ехать. Я заорал во все горло:

- Стой! Стрелять буду! - и почувствовал, что сорвал голос.

А трактор ревел уже совсем близко. Водитель наконец разглядел меня и остановил трактор. Я уже успел зарядить винтовку, нацелил ствол на окно кабины и, дрожа от напряжения, был готов выстрелить, если трактор не остановится...

Тракторист выскочил из кабины. Срывающимся голосом я ему скомандовал:

- Руки вверх!

Потом нажал на кнопку звонка для вызова начальника караула. Тот прибежал, проверил документы "нарушителя", выругал его и отпустил.

- Ты зарядил винтовку? - спросил он меня.

- Да!

- Разряди!

Я осторожно открыл затвор, но патрона в темноте не заметил, мне показалось, что он упал на землю. Минут десять мы оба елозили руками по замерзшей, уже припорошенной первым снегом земле, пока начальник караула не догадался проверить, сколько патронов у меня осталось в магазине. Все пять были на месте. Второпях я не до конца отвел затвор, патрон не пошел в ствол, остался в магазине.

На радостях (а за потерянный патрон строго наказывали) начальник караула не стал меня ругать, только сочно сплюнул и ушел.

Нарядов вне очереди я не имел. Но один раз, в первые дни командования отделением, пришлось мне все же безвинно пострадать. Я проводил занятия по строевой подготовке. В моем отделении был красноармеец, с которым я никак не мог справиться. Чего он только не вытворял? Однажды, когда я устроил перерыв в занятии, он вместо туалета поспешно двинулся к углу нашей казармы и зашел в маленький каменный сарайчик, совершенно пустой и незаконно приспособленный под извечную человеческую нужду. Я это заметил, но не стал делать замечания. Представьте себе мой ужас, когда, повернув голову, увидел командира полка, шагающего прямо к "месту преступления". Поманив меня рукой, он подошел к сарайчику и открыл дверь. Боец, увидев нас, вытянулся по стойке "смирно".

- Хорош гусь! - сказал командир полка, глядя с усмешкой на голоногого красноармейца.

- Это твой боец? - обратился он ко мне.- Вот оба и почистите здесь все до блеска! - И немного мягче добавил:- Это для науки: бойцов не только строевой учить надо, но и воспитывать!

Хлопнул дверью и ушел.

К нашему счастью, старшина не стал расспрашивать нас, для чего нам в этот день понадобились ведро, лопата и швабра. Поработали мы на славу! Говорят, нет худа без добра: боец после этого случая перестал подводить меня. Выходит, командир полка знал, что делал...

Настоящая воинская служба началась для меня, когда я попал в 108-й ГАП, куда был переведен на второй год службы. Это был кадровый полк Красной Армии, вооруженный мощными 203-миллиметровыми гаубицами. Его славное боевое прошлое еще выше подняло в моих глазах значимость пребывания в армии. Начало истории части положил тяжелый артиллерийский дивизион, который был сформирован 8 июля 1920 г. в составе 48-й стрелковой дивизии II Конной армии. Отличившийся в годы гражданской войны дивизион преобразовали в полк. За отличные показатели в боевой и политической подготовке приказом Реввоенсовета в 1923 году он был удостоен звания "Образцовый". В Красной Армии в то время было только три части, имевшие это высокое звание.

Первым командиром полка был будущий герой гражданской войны в Испании, кавалер трех орденов Красного Знамени В.И. Димитров, болгарин по национальности. Долгое время полком командовал Н.М. Хлебников, бывший начальник артиллерии Чапаевской дивизии.

В сентябре 1939 года полк принял участие в освободительном походе советских войск в Западную Белоруссию, а с ноября 1939 года в составе частей 56-го стрелкового корпуса 23-й армии участвовал в боях против белофиннов.

Я попал в полк, когда он был отведен под Ленинград. За умелые действия и мужество несколько командиров и красноармейцев полка были награждены орденами и медалями. Каждый награжденный представлялся мне человеком необычным, героем в полном смысле этого слова. Да и не только мне. Когда, получив увольнительную на субботу, мы, сержанты, ходили в кино, ни одна билетерша не решалась остановить нашего помкомвзвода, который был твердо уверен, что входным билетом для него является медаль "За отвагу", ярко сверкавшая на его груди.

Здесь, в кадровом полку, я прошел хорошую школу боевой выучки, комсомольской работы, товарищества. Особенно мне нравились занятия по подготовке данных для открытия огня и по управлению огнем артиллерийской батареи. Эту сложную науку я одолел быстро и гордился тем, что на занятиях, проводимых в "учебном классе" - на полигоне, мог быстрее всех младших командиров подготовить данные, безошибочно вел пристрелку и стрельбу на поражение. Выполнение этих задач не входило в обязанности младших командиров. Однако это, вероятно, делалось с той целью, чтобы подготовить из нас младших лейтенантов. Последние месяцы в полку говорили, что тех, кто имеет среднее образование, вместо , демобилизации пошлют на курсы младших лейтенантов.

:А поезд уже подходил к Ленинграду.

На Суворовском проспекте в старом трехэтажном доме жила Зоя, дочь Пали. К ней я и поехал. В первые месяцы после призыва Зоя приезжала ко мне почти каждое воскресенье - навестить и что-нибудь привезти: домашнего печенья, конфет, разной снеди. Зима 1939 года началась с лютых морозов. Когда стоял на посту или был на полевых занятиях, ноги мои много раз оказывались на грани обморожения. Из сапог я их вытаскивал, не чувствуя пальцев. Зоя приезжала в туфлях, ждала меня на улице и потом имела мужество прогуливаться со мной у ворот городка. Если бы среди людей понадобилось отобрать эталоны доброты и самоотверженности, то я поставил бы Зою в первый ряд.

Она встретила меня, как всегда, очень тепло и радушно. Но было уже поздно, а ей надо было встать пораньше, чтобы навестить мужа, призванного в армию месяц назад. Мы легли спать.

Утром 22 июня я поехал на вокзал к поезду и долго искал Палю, но, не найдя ее, вернулся к Зое. А Паля была уже там, где-то я ее проворонил. Обсудив ивановские новости, мы отправились посмотреть Ленинград. Было часов десять утра. Город жил обычной жизнью. День выдался солнечный. Мы шли по заполненным людьми и машинами улицам, рассматривая помолодевшие под ярким дневным светом фасады зданий; проходя Невским, постояли на Аничковой мосту - любовались красотой клодтовских коней. От зданий и скульптур словно веяло историей...

Я рассказал Пале, как принимал участие в Первомайском параде. Полк тогда выехал в Ленинград за неделю до праздника. Несколько ночей шли тренировки на Дворцовой площади перед Зимним. Первого мая, в прекрасный весенний день, состоялся большой парад, каких раньше не видали в Ленинграде: необычно много техники, парашютно-десантные войска, тяжелая артиллерия... Мы ехали в автомашинах, за нами тягачи тащили мощные гаубицы. Нас приветствовал член Политбюро ЦК партии Андрей Александрович Жданов. Крутые плечи и крупная голова выделяли его из всех, стоявших на трибуне. Я первый раз так близко видел одного из известных стране руководителей партии. Восторженное настроение, пришедшее с первых минут парада, не оставляло меня весь день.

А теперь мне было радостно и весело от встречи с Палей. И я, и она не придали значения звучавшим из репродукторов, установленных в нескольких местах на Невском, словам диктора о правилах поведения во время воздушной тревоги. Бывая в Ленинграде раньше, я ведь не раз слышал подобные передачи, это было естественно: Ленинград - приграничный город...

Уже возвращаясь к Зонному дому, мы увидели фотоателье. Словно заранее сговорившись, вместе повернули к нему; было около 12 часов дня. Радость встречи сделала наши лица веселыми. "Пусть родные увидят, как мы были счастливы в это воскресенье",- подумал, замирая перед открывшимся темным зрачком фотоаппарата.

Паля устала от ходьбы, дома сразу легла отдохнуть, а я сел у окна и стал читать "Хромого барина" А.Н. Толстого. Около двух часов в коридоре раздался сильный шум. Паля проснулась, вышла из комнаты. Вернулась и сказала, бледнея на глазах:

- Боря, война! Дворник обходит квартиры и говорит, чтобы запасли песок - тушить пожары от зажигательных бомб.

"Мне же надо быть в части",- молнией пронеслось у меня в голове.

Я вскочил, сунул книгу на полку и, продолжая свою мысль вслух, сказал Пале, что должен ехать в полк. Она пыталась уговорить меня поесть. Но до еды ли было? Я пулей выскочил на улицу. Паля бежала за мной. На улице немного успокоился - все было прежним. Садясь в трамвай, сказал Пале:

- Если все это вымысел дворника, не пиши домой, что я убежал от тебя. Пусть думают, что мы провели вместе весь день.

По дороге на Финляндский вокзал, откуда шел пригородный поезд, смотрел на ленинградские улицы, но не видел никаких признаков начавшейся войны. Лишь перед самым вокзалом навстречу провезли зенитную пушку. Я купил билет, сел в поезд,- все как обычно. В вагоне рядом со мной оказался майор. Он достал отпечатанные на машинке листы и начал читать их. Мне стало видно написанное. Это был, как потом он мне объяснил, текст выступления Вячеслава Михайловича Молотова по радио о вероломном нападении гитлеровских войск на нашу страну. Значит, война действительно началась!

"Очевидно, командование полка ничего не знало о возможном нападении - иначе меня не отпустили бы в Ленинград, да еще на субботу и воскресенье! Что теперь будет с родителями, Левой, Лелей? Каким будет мой путь к дому? Дошагаю ля? Не попадет ли мне за то, что так поздно возвращаюсь в часть?" Мысли мои перескакивали без всякого порядка с одной на другую...

Сойдя с поезда и сразу же увидев знакомого командира отделения, я, все еще под впечатлением спокойствия, царившего на ленинградских улицах, не утерпел и спросил его:

- Ты знаешь, что война?!

- С 5 часов утра для нас это не новость,- ответил он.- По боевой тревоге полк выехал в лес,- и показал, куда идти.

Я заглянул сначала в военный городок, в свою казарму, но никого там не нашел. Койки, тумбочки, столы стояли в беспорядке.

В лесу, километрах в 5 от военного городка, встретил политрука дивизиона Суханова. Доложил, что прибыл из увольнения, объяснил причину опоздания. Ему было не до замечаний.

В дивизионе кипела работа. Полк готовился к погрузке в железнодорожные эшелоны. Небольшая часть бойцов и командиров должна была остаться в городке, чтобы принять пополнение к сформировать новый полк. Шел раздел имущества и людей. Мои бойцы были на станции, там строилась эстакада для погрузки орудий.

Поздно вечером я и несколько младших командиров пришли в опустевший военный городок. Белая ночь создавала иллюзию дня. Тем более непривычны были притихшие казармы, безлюдный плац и пустая площадка для орудий. Каждый из нас, проходя мимо знакомых мест, думал о чем-то своем. Что война принесет много горя и бед - это понимал каждый. Однако сколько еще в нас было мальчишеского оптимизма, веры в близкую победу, в исключительность своей судьбы, где все задуманное должно сбываться! Для меня отправка на фронт означала, что я уже не попаду на курсы младших лейтенантов. То, что мне, из-за войны, предстояло оставаться в армии еще какое-то время, не беспокоило меня: это воспринималось как святой долг. Главное в том, что мечта об институте оставалась, хотя и отодвигалась на какой-то срок:

Мы обошли городок и задержались у своей казармы. Первым нарушил молчание Парахонский:

- Вчера послал письмо: жди, дорогая жена, скоро вернусь. Ночью сон приснился: веду урок в школе - я ведь учитель... Утром слышу - кричат: "Боевая тревога! Война!" А я вставать не хочу, не верю, урок кончаю...

Он обнял одной рукой меня, другой - стоящего рядом младшего командира, радиста Ваню Зиненко и продолжал:

- Представляете, что было в приграничных частях? Такие же парни, как мы, такие же казармы, военные городки. И вдруг - обстрел, кровь... Бандиты!

- Наши им за это дадут жару! И мы поможем! - с задором сказал Зиненко.

- Это точно! Здесь мы не засидимся, - согласился Парахонский. Он задумался, а потом твердо закончил:

- Война войной, а спать надо! Пошли!

Парахонского я очень любил и уважал. Мне он помог перейти от детства к юности, много беседовал со мной, советовал. Я со своей стороны жадно воспринимал его жизненный опыт и платил большим уважением этому очень умному человеку. Его последние слова как-то успокоили меня, вывели из возбуждения, в котором я был весь этот нескончаемый день, растянувшийся во времени из-за стольких переживаний, разговоров и обсуждения тех перемен, что сегодня произошли в дивизионе.

Мы вышли из городка и зашагали к лесу.


На фронт!


Весь следующий день мы грузили гаубицы, трактора, автомашины и ящики со снарядами на железнодорожные платформы. Меня назначили командиром отделения разведки взвода управления дивизиона вместо сержанта, переведенного во вновь формируемую часть. Всем уезжающим выдали "медальоны" - жестяные плоские коробочки со вложенным в них листочком пергаментной бумаги. На моем было написано: "Малиновский Борис Николаевич, 1921 года рождения. Иваново, 1 Приречная, 19. Отец - Малиновский Николай Васильевич. Мать - Малиновская Любовь Николаевна". Уже значительно позднее, на втором году войны, вместо жестяных "медальонов" появились пластмассовые в виде трубочки - они лучше защищали бумагу от влаги. А я всю войну проносил свой жестяный. Перед концом войны как-то раз даже подумалось (скрывать не хочу): "Медальон-то счастливый - не скосила та, что на войне всегда рядом с солдатом ходит, а сколько раз пыталась..."

Когда эшелон был готов к отправке, проводить нас пришел начальник гарнизона, пожилой полковник, участник гражданской войны со многими орденами на груди. Он обнял командира нашего полка, крепко поцеловал его. Они стояли рядом с нашей теплушкой, и мне было видно, как по лицу полковника текли слезы. Тогда я не понял и не очень пытался себе объяснить, чем они вызваны.

Настроение у всех нас и у меня было приподнятое. За моей спиной, в теплушке, гремела песня. Ее завел замполит Степаненко, бессменный запевала нашей батареи:


...Если завтра война, всколыхнется страна

От Кронштадта до Владивостока.

Всколыхнется страна, велика и сильна,

И врага разобьем мы жестоко!


Бойцы дружно подхватили припев. Эшелон тронулся.

Новое назначение, напряженная, без минуты отдыха, тяжелая работа днем, прощания на вокзале, разговоры о первом дне боев на западной границе - все это взволновало меня, невольно думалось: "Какие же дороги и фронты нас ожидают?"

Через сутки полк выгрузился севернее Выборга и после ночного марша занял боевой порядок на границе с Финляндией, объявившей нам воину вместе с гитлеровской Германией. Был получен приказ поддерживать пограничников, пресечь любую попытку нарушения границы, ставшей линией фронта.

Командир нашего дивизиона, капитан Евгений Леонтьевич Кудряшов, выбрал наблюдательный пункт на скалистой высотке, заросшей редким, невысоким сосновым лесом. Наблюдательные пункты батарей выдвинулись вперед - к самой границе. На склоне нашей высотки, обращенной к поляне, находился недостроенный дот. Он был пуст, вход в него был закрыт. Мы выкопали маленькие окопчики в каменистом грунте на самом верху нашей сопки, под деревом, ставшим нашим наблюдательным пунктом. На склоне, обращенном к границе, вырыли окоп для разведчика с ручным пулеметом.

Я залез на дерево, поудобнее устроился на раскидистых ветвях и стал в бинокль рассматривать впереди лежащую местность, сличая ее с картой. Сначала все сливалось в бесформенную зеленую массу, покрытую легким дрожащим летним маревом. Постепенно линия границы начала проясняться. Две или три сопки, отмеченные на карте и расположенные вблизи границы, хорошо просматривались на местности. Мне даже показалось, что на одной из них я вижу пограничную просеку. До боли в глазах, весь наполненный ожиданием чего-то необычного, всматривался я в то место, стремясь заметить какое-либо движение. Но ничто не нарушало лесного покоя. Ни я, ни разведчики, сменившие меня, не обнаружили никаких целей. Тишина стояла и ночью. Какой же это фронт?!

Наше отделение так и оставалось на наблюдательном пункте. Остальная часть взвода располагалась в районе огневых позиций, километрах в пятнадцати. Дни стояли жаркие, солнечные.

На четвертый день, успокоенные тишиной и разморенные жарой, мы собрались у наших окопчиков и слушали рассказы помкомвзвода, участника боев с белофиннами, награжденного медалью "За отвагу". Командира дивизиона не было, он ушел на наблюдательный пункт одной из батарей. Стояли группой, человек пять, изредка окидывая взглядом белевший за стволами деревьев двухэтажным дом пограничной заставы. Вдруг помкомзвода упад ничком, хотя, как нам казалось, страшного ничего не произошло: негромкие разрывы в районе заставы и долетевшие со стороны границы звуки далеких минометных выстрелов не произвели на нас впечатления. Увидев распростертого у наших ног помкомвзвода, только что рассказывавшего о своем боевом прошлом, мы, как по команде, громко расхохотались. А он, стыдливо улыбаясь, поднимался с земли. Вдруг страшный свист и грохот взорвавшейся рядом мины инстинктивно уложил нас на землю. Но лишь кончили шипеть осколки, как все вскочили на ноги; вспоминая судорожные броски, мы показывали друг на друга пальцами, захлебываясь от смеха: оказывается, и сами не такие уж храбрецы! Война с ее кровью и смертями еще не воспринималась нашим сознанием: отсутствие опыта мешало понять всю опасность происходящего. Но долго ждать не пришлось. Кругом стали рваться мины. Мы снова распростерлись на земле, неистово вжимаясь в нее. Кое-кто сумел упасть в окопчики, но они оказались так малы... Жуткий вой летящих мин, совсем близкие оглушительные разрывы, ливень свистящих и шипящих осколков и выброшенных взрывами камней, молотивших по деревьям и земле, сжали тело и душу напряженным ожиданием: пронесет ли?.. Казалось, обстрел никогда не кончится... Наконец на смену взрывам и вою пришел острый запах горевшего тола и земляной пыли. Теперь уж всем нам стало не до смеха. Потрясенный и полуоглохший, я кое-как втиснулся в один из свободных окопчиков. Мелькнула мысль: "У подножья высотки, где было особенно много разрывов, дежурил с ручным пулеметом разведчик Кольцов. Что с ним?" Не раздумывая, вскочил и побежал вниз. Оглушительный разрыв взметнул землю совсем рядом, когда я свалился на голову разведчика. Хорошо, что окоп оказался поглубже и места хватило обоим! Сильная боль в локте и бедре, которыми я, прыгая, задел каменистую стенку окопа, были расплатой за мой необдуманный шаг. А могло быть и хуже!

Обстрел временно прекратился. Финны перенесли огонь на пограничников, сильная автоматная и минометная стрельба, разрывы мин раздавались впереди нас, там, где проходила граница. По нашей высотке стелился едкий дым, покрытая воронками взрывов земля издавала резкий противный запах.

Одна из наших батарей открыла огонь. Стокилограммовые снаряды 203-миллиметровых гаубиц с шипением пронеслись над нами и разорвались где-то в районе перестрелки. К ней присоединилась вторая, третья. Вражеские минометы замолчали.

Пользуясь перерывом в обстреле, перебежал обратно, забрался на НП. То, что увидел, было совсем не похоже на привычную для моих глаз картину: лес в районе границы затянуло сизовато-серым дымом. Бурые фонтаны из земли и камней, выбрасываемых при взрывах снарядов, то и дело поднимались над приграничной сопкой, откуда финны вели огонь. Дом заставы горел. Выросшее над ним большое облако желтого цвета быстро двигалось в нашу сторону. "Может, финны применили отравляющие вещества?" - подумал я и, спустившись вниз, приказал проверить и приготовить противогазы. Все напряженно ждали, что будет дальше. Бойцы зарядили винтовки, сам вытащил наган и держал его в руке...

Постепенно стрельба стихла. Облако над заставой превратилось в едкий, стелющийся по земле дым. Но мы еще ждали, что вот-вот обстрел начнется снова. Мозг и тело не успокаивались, возникшее возбуждение не проходило. Пороховые запахи будоражили воображение. Не выпуская нагана из руки, настороженно обошел высотку и вернулся на НП. Пока меня не было, бойцы одной из батарей принесли убитого связиста-красноармейца Сузи, финна по национальности, лучшего лыжника дивизиона. Множество осколков пробило ему голову.

Вот она - смерть... Выходит, нас спас случай, ни у кого даже царапины. Мои - не в счет.


"Рада весточке от тебя"


Несколько дней спустя я увидел проходившую по нашей высотке девушку в красноармейской форме. Быстрым и легким шагом она прошла мимо, не замечая меня. Вероятнее всего, это была санинструктор с пограничной заставы. Тогда, в моем представлении, все женщины, кроме близких родственниц, казались какими-то загадочными и далекими. Учась в школе, я общался с девочками только при выполнении общественной работы и не пытался ближе познакомиться с какой-нибудь из них, хотя еще в 5-6 классе был по-мальчишески увлечен Таней Тлеловой, круглой отличницей, полной и красивой девочкой из параллельного класса Родниковской средней школы. С переездом в Иваново в 1935 г. моим кумиром стала Таня Чебаевская, соученица по 8-му, 9-му и 10-му классам. Она прекрасно занималась по всем предметам и одновременно задавала тон в тех делах школьной жизни, которые определяются ее неписанными законами. К занятиям почти не готовилась, домашние задания выполняла на переменах. Последнее меня особенно поражало и покоряло. Я тоже был отличник, но тратил на занятия всю внешкольную половину дня. На меня Таня не обращала внимания. Впрочем, ее отношение ко мне лучше проиллюстрировать ее же стихами из "Сатирической поэмы" о нашем классе:


В десятых классах водятся

различные созданья,

но лишь немногие из них

достойны описанья!

Вот Малиновский, например,-

краса и гордость наша,-

всегда прилежен, скромен, тих

и слушает папашу.

С ним рядом - верный Москвичев,

сонливый, словно филин,

a в голове - вагон ума

и два вагона пыли.

А сзади - Вова Шерстунов...


Таня выделялась не только блестящими способностями. Это была красивая, высокая, стройная девушка. Ее живое, подвижное лицо украшали светло-серые большие глаза, смотревшие всегда прямо на собеседника, чуть пухлые полные губы и высокий лоб. Светлые волосы падали до плеч. С мальчиками она держалась свободно, а если ее обижали - могла дать сдачи.

Перед уходом в армию в 1939 году я подговорил Васю Москвичева, с кем три года сидел за одной партой и который тоже был призван в армию, зайти к Тане на квартиру. Мы были у нее минуты три, чувствовали себя очень скованно. На прощание она сказала: "Пишите". Этого было достаточно, чтобы я в течение первого года службы регулярно раз в месяц посылал ей письмо с коротким рассказом о своих армейских делах. Ответов я не получал. Потом стал писать реже...

В тот день, когда увидел девушку-красноармейца, она мне напомнила Таню, я и послал в Иваново почтовую открытку. Не надеясь на ответ, написал всего лишь несколько фраз.

"Здравствуй, Таня!

Тебе, наверное, пишут со всех фронтов. Предлагаю тебе еще одного красноармейца с Северного фронта. Борис".

Дней через десять я держал в руках письмо, на котором Таниным почерком были написаны мой адрес, фамилия и имя! С каким волнением я читал и перечитывал откровенные и теплые слова этого письма!

"Здравствуй, Боря! Я очень рада весточке от тебя. Я и раньше получала твои письма, меня они очень радовали. Но ты не знаешь, какая я плохая..."

Дальше Таня описывала, как она, вместе со всеми студентами Ивановского энергетического института, где она училась, ездила на заготовку дров, как изменилось Иваново за прошедший месяц войны и что ей известно о наших однокашниках по школе. Я не мог понять, почему Таня думает, что она плохая, объяснений каких-либо не было, и я не придал этому никакого значения. Наоборот, письмо окрылило меня, и я несколько раз перечитывал его, а потом дня два писал ей ответ, пытаясь сделать письмо поинтересней...


Борис Малиновский "Путь солдата"
К: Рад.письменник, 1984. -192с
© Б.Н.Малиновский, 1984